Аудитория у нас разная: кто‑то о вас знает давно, кто‑то слышит впервые, а кто‑то сейчас как раз думает — идти учиться или нет. Как бы вы сами объяснили, что такое бизнес-школа СКОЛКОВО?
— Вопрос одновременно и простой, и очень сложный. Это как попросить человека в двух фразах описать свою страну. Где есть Москва, Дальний Восток, северное сияние, горы на юге, моря, реки — но трудно рассказать об этом парой слов.
Со Школой так же. Если совсем коротко, Московская школа управления СКОЛКОВО — это место, куда приходят взрослые люди всех возрастов: от «юных взрослых», которые только вышли из средней школы и получают первое высшее образование, до зрелых управленцев категории «60+». Здесь они продолжают учиться и развиваются не только как управленцы, бизнесмены, но и прежде всего — как люди.
...
Молодому поколению иногда не хватает опыта преодоления. Жизнь стала комфортнее. Вы с этим сталкиваетесь?
— Да, и внутри Школы мы много спорим о том, как вообще развивается человек. Есть подход, согласно которому развитие возможно только через кризис и преодоление. Через вызов, через давление.
Но есть и другой механизм — среда. Не в модном смысле — «окружение», а то, что в педагогике называют зоной ближайшего развития. Ребёнок видит, что рядом кто‑то уже умеет ездить на велосипеде, и начинает верить, что тоже сможет. То же самое происходит со взрослыми.
Огромная часть обучения идёт не от профессора, а от других людей рядом. Кто‑то рассказывает, как принял сложное решение, как изменил свою жизнь. И человек думает: «Подожди, а я ведь тоже могу». Условно мы делим это так: треть развития обеспечивает преподаватель, треть — самостоятельная работа, и ещё треть — люди вокруг. Потому что среда невероятно сильно влияет.
Есть неконтролируемое преодоление — например, за вами бежит собака, и вы вынуждены убежать. А есть контролируемое: вы сами записались в группу бега и вместе с другими двигаетесь вперёд.
А можно вообще научиться не бояться собаки?
— Иногда да. Потому что развитие не всегда идет линейно. Бывает, постепенно накапливаются знания, опыт, идеи — и вдруг появляется новое качество, которого раньше не было. Это как чемодан на колёсиках. Колесо существовало тысячи лет. Чемодан — тоже. Но соединить одно с другим люди додумались только относительно недавно. Образовательная среда как раз и помогает соединять вещи, которые раньше не соединялись. Мы расширяем насмотренность, даём человеку новые «кубики лего» и пространство для креатива.
То есть взрослые люди у вас в каком‑то смысле снова становятся детьми?
— В хорошем смысле — да. Потому что креатив невозможен без внутреннего ребенка. Если человек полностью состоит из ограничений и страха ошибиться, ему очень трудно придумывать что‑то новое. Поэтому часть образовательных практик — это как раз попытка вернуть человеку способность удивляться, пробовать и не бояться.
...
Какие качества молодых специалистов сейчас особенно востребованы?
— Есть профессиональные знания, а есть метанавыки. И работодатели очень часто смотрят именно на второе. Первое — это мотивация, желание реально сделать работу и получить результат. Работа — это не общественное пространство, куда люди пришли приятно провести время. Работа — это место, где нужен результат.
Вторая важная вещь — любознательность. Желание самому разобраться, дочитать, докопаться, понять. Не ждать, пока тебе всё принесут и разложат. Люди с такой внутренней активностью получают огромное конкурентное преимущество.
Третья история — коммуникация. У молодых ребят иногда есть ощущение: «Зачем звонить, если есть мессенджер?» Но мир устроен сложнее. Нужно уметь разговаривать по телефону, писать письма, общаться лично, понимать, с кем какой формат общения работает. Это тоже часть профессиональной зрелости.
Ну и, конечно, нужен базовый интеллект — способность мыслить системно. Понимать, что компания — это коммерческая организация, которая создает стоимость. Понимать, как твоя работа влияет на результат. Вот это очень важно. А уже дальше идет профессиональная часть. Если ты маркетолог — знай маркетинговые инструменты. Если технолог — разбирайся в производстве. Но, сверх этого, всегда должна быть широкая эрудиция и способность видеть картину целиком.
...
Есть ли у вас какие‑то фигуры успеха? Люди, которых вы приводите в пример? Маск, Форд, кто‑то еще?
— Дам, наверное, не совсем типичный ответ. Я не очень люблю автобиографии великих людей вроде Форда или Маска — они часто пишутся с целью «обелить» или приукрасить реальность. И ты никогда до конца не понимаешь, сколько там настоящего. Я больше люблю художественную литературу.
А если говорить про людей, на которых я действительно смотрю, — это мои родители. Они прошли через перестройку, через развал Союза, через очень тяжёлое время. Как и многие тогда, сажали картошку, чтобы выжить, перестраивали жизнь буквально на ходу. Но при этом смогли выплыть. Смогли перестроиться, найти работу, удержать семью.
То есть ваша уверенность в том, что человек способен переучиваться и меняться, — она из детства?
— Конечно. Мои родители переехали из Казахстана в Москву, когда им было по 54 года. Представьте: небольшой город, 300 тысяч человек — и потом Москва. В 54 года начать новую жизнь — это, на мой взгляд, огромное мужество. Поэтому для меня именно они — пример.
Или мои бабушки, которые тащили на себе семьи, растили детей, справлялись с тяжелыми обстоятельствами. Понимаете, люди, которые где‑то далеко — знаменитости, миллиардеры, великие предприниматели — вокруг них всегда возникает ореол легенды. А настоящие примеры часто находятся совсем рядом.
То есть лучше сравнивать себя не с Маском, а с собой вчерашним?
— Да. Мне вообще очень близка мысль: посмотри на себя вчерашнего и попробуй сегодня стать хотя бы чуть-чуть лучше. Это уже движение вперед. Именно поэтому я не очень люблю создавать себе идолов. Хотя, конечно, есть люди, чьи интервью или выступления мне интересны. Иногда слушаешь человека и думаешь: «Интересный ход мысли. Надо об этом тоже подумать». Но это не про поклонение. Скорее — про любопытство.
Не обязательно идти в институт, чтобы чему‑то научиться. Иногда человек просто что‑то прочитал, услышал, соединил в голове — и это уже стало частью его мышления. В этом смысле самообразование вообще невероятно важно. Но для него нужны три вещи: любознательность, креативность и сила воли.
Есть исследования, которые говорят, что людей с действительно сильной внутренней дисциплиной не так много. Например, все понимают, что дома можно заниматься спортом. Отжиматься, приседать, тренироваться без всякого клуба. Но почему‑то большинство начинает заниматься только тогда, когда куплен абонемент и есть тренер. Это и есть контролируемое принуждение.
...
В старой журналистике был такой вопрос-выручалочка: о чем я вас не спросил, а вы хотели бы рассказать? Может быть, о спорте, музыке, лыжах — о чем‑то человеческом.
— Знаете, из неожиданного — я научился по-настоящему плавать только в 35 лет. Я, как и многие дети, в детстве ходил на секции: пару месяцев походишь, потом заболел, потом бросил. В общем, плавать толком так и не научился. Хотя вырос я в Казахстане, на Иртыше. Великая река — Ермак по ней ходил.
И вот уже сильно позже к нам в компанию пришел выступать один спикер. Высокий, загорелый, невероятно энергичный человек. И он начал рассказывать про триатлон. Про дистанцию, где сначала нужно проплыть почти четыре километра, потом проехать 180 километров на велосипеде, а потом ещё пробежать марафон. И я помню свое ощущение: марафон сам по себе кажется чем‑то запредельным, а для человека, который не умеет плавать, четыре километра в воде — вообще какой‑то кошмар. Но тут у меня возникла простая мысль: он же обычный человек. Живой. Из мяса и костей. Значит, как‑то научился.
И я записался в бассейн. Пришел к тренеру. Он спросил: — Когда старт? Я говорю: — В июне. А дело было в феврале. — А сколько плыть? — Семьсот пятьдесят метров. Он посмотрел на меня и сказал: — Ну что ж, будем работать.
И вот это наверное как раз история про среду и про зону ближайшего развития. Ты видишь рядом человека, который уже смог, и начинаешь верить, что тоже способен. Так я научился плавать. А потом втянулся.
